ПРЕОДОЛЕНИЕ

Страсть вела руку этого человека. Как свойственно многим кавказцам, он обладал врожденной художественной одаренностью особого свойства, когда дистанция между глазом и рукой, душевным настроем и рукой, кажется, остутствует, вовсе, и тогда картина становится отражением души. Изображение как дневник. Жи-вопись = запись чувств.
... А чувства были буйными. Экстраверт, открытый миру нараспашку, доверчиво, нерасчетливо... И неосторожно. Мир вошел в распахнутые двери его души со всем, что в нем было, включая коварное свойство превращать эмоцию в страсть, а свободу делать разрушительной. Судя по работам, он во всем стремился дойти до предела, до крайней степени... чего? – Всего, что бы ни делал. В живописи его влекла повышенная выразительность формы. Яркой, настойчивой, экпрессивной. Рука очерчивала абрисы голов, стремясь к максимальному контрасту фигуры и фона. Все сильнее и сильнее... Так, чтобы фон сверкал, а предмет становился темнее и темнее. Нетерпение и недостаток профессионального опыта обедняли форму. Контур слишком поспешно охватывал склоненную женскую голову, несколькими мазками намечалась кисть руки, где-то во тьме угадывался младенец... Богоматерь? Нет, скорее, привычный знак, по которому скользит глаз и некогда отановиться, сосредоточиться... Время от времени в ряду картин мелькнет силуэт, напоминающий Георгия Победоносца или ангела с крыльями. Но ангел ли это темное двукрылое существо на тусклой бронзе фона? Художнику не до иконной тонкости отношений, его влекут контраст и конфликт. Так возникают подобные фотографическому негативу темные головы и полуфигуры, исчерченные орнаментом татуировки. Органическая форма – и геометрия покрывающих ее иероглифов. Уже не хватает тональных контрастов, и художник лепит, продавливает орнамент черенком кисти, создавая объемную фактуру. Покрывает изображение лаком, делающим поверхность поблескивающей как полированное дерево. Нет, он не следует за уравновешенным эпотажем негритянского цикла Пикассо и даже за подлинным африканским фольклором (хотя они ему известны). Примитивизм Ананяна органичен. Доводя мысль до парадокса, можно сказать, что он бы писал так же и в том случае, если бы никогда не видел африканской скульптуры. Правда, в отличие от отточенных временем фольклорных форм, у художника лихость руки зачастую делает изображение скудным, лишая его нюансов и деталей. Но Ананяна это не смущало. Он шел за тем, куда вела рука, а она вела в дебри и глухие закоулки души: все глубже – и ниже.
В этих идолах и впрямь обитали демоны. Постепенно определенность будто резанной из дерева формы размывалась в дымных касаниях, от чего персонажи начинали выглядеть еще более зловещими. Фантастические фигуры, покрытые таинственными письменами. Сдвоенные – и строенные – существа с четырьмя глазами на троих, будто изображение множится и готово вот-вот сгинуть. Некоторые работы, например, «Мелодия», да и загадочные троящиеся фигуры по-совему впечатляют. Но от многих испытываешь чувство дискомфорта. А иные наводят на мысль о знакомстве художника не только с книгами Кастанеды, но и с описанными в них практиками. Куда завела ты, страстная кисть? Где та мера, за которой необходимое для творчества горение души начинает душу сжигать?

A PARTE.I
Общеизвестно, что страсть разрушительна. Но почему? Почему ей не быть созидательной? В пространстве искусства, описавшего все «свойства страсти» и давшего много примеров ее сокрушительной силы, тем не менее, причина не названа. Но ответ дан в литературе духовной: попавший в плен к эмоциям дух, сообщает ему свою беспредельность. Ту без-мерность, которая им «не по чину», а человеку не по силам. Потому-то страсть мучительна. Ненасыщаема в принципе. И ведет к самоистреблению, разрывая изнутри своего носителя.

A PARTE.II
В начале прошлого века думающие люди живо обсуждали смутившую их проблему: изветсная мысль философа Ницше «Слабого подтолкни» резко противоречила всем прежним представлениям о нравственности и конкретно русской традиции, преписывавшей слабого – поднять. Ради справедливости надо сказать, что у парадокса Ницше имелись некоторые основания: философ подметил (но абсолютировал) реальную склонность внутренне слабых (ленивых душой) паразитировать на тех, кто сильнее. Для некоторых слабым быть выгодно. Но ведь есть и те, кому «невыгодно»! Что ж, их тоже толкать? Четкий ответ дала М.Цветаева – «Помогать нужно тем, кто ХОЧЕТ подняться». То есть, обладающим внутренней силой, но по различным причинам оказавшимся в давящих обстоятельствах.
Мне неизвестно, помогал ли кто-нибудь Ананяну так же, как неизвестны прочие обстоятельства его биографии. Но о том, что он, безусловно, был сильным человеком, свидетельствуют живописные полотна.
Поворот случился стремительно. Созданные за относительно короткий промежуток
работы контрастируют с предыдущими как будто их писали два разных человека. Очень разных. Оба этапа роднит, разве что, темперамент и то, что живопись является продолжением и материализацией эмоций. Выплеском души. Внутренние перемены и рост живописного мастерства происходят одновременно. Друг друга обусловливают и обогащают. Иными словами, в случае Ананяна совершенствование профессиональное и духовное суть одно и то же. И, если раньше работы свидетельствовали о том, что мучит, то теперь – о том, что помогает жить.
Манера изображения менялась очень быстро, в течение какого-нибудь года, будто человек перешагивал со ступеньки на ступеньку, оставляя за собой картины – вещественные следы очередного преодоления.
Теперь линия, освобождаясь от былой жесткости, начинает «любить» пятно и, прерываясь, им становиться. Все чаще движение руки служит не динамике, а вибрации, но, усложняясь и утончаясь, при необходимости обнаруживает решительность и силу. Палитра высветляется. Найден зеленый, то лунно-холодный, то чуть блеклый, отливающий желтоватым воском.
Фантастические персонажи теряют свою пугающую демоничность, и гротеск соединяется с лиризмом. В зеленое небо, поближе к луне взлетает человек-кузнечик. Трехликая форма с вырастающей из нее вертикально рыбьих тел при всей загадочности лишена тревоги – «Пирамида спокойствия».
В многообразии сюжетов, экспериментов с фактурами, изобразительных манер вырисовываются две главные опорные темы – это пейзажи родной Армении и религиозные сюжеты.
Ранее в творчестве художника пейзажные мотивы отсутствовали. Полученный от природы импульс привел к возникновению целых серий. Они непохожи. Библейская мощь Арарата потребовала лаконизма и насыщенного декоративного цвета. «Храмы Армении» - живописно сложны: былые контрасты сменяются взаимо проникновением дополнительных красных и зеленых, обменивающихся рефлексами, вписанных, втертых друг в друга так, что образуется единая дышащая среда.
Пейзаж дал живописи Ананяна воздух, но художник не принадлежал к тем, кто способен ограничиться пленэрными эффектами. Ему были тесны рамки конкретного жанра и влекли большие категории. Вместе с воздухом его пейзажи обрели размах мироздания. Зной Армении стал метафорой жара сердца. На картинах в потоках горячих кадмиев забрезжил силуэт Дон Кихота, а луна и солнце светили одновременно.
Внешний мир стал шире, богаче, добрее, и человек занял в нем свое достойное - и скромное – место. Умиротворенность царит в одном из последних - программных – полотен «Зеленая комната». Отношения «человек – дом – мир» равновесны, и силуэт полулежащей фигуры вторит силуэту видимых в окне гор.
Религиозные сюжеты сопровождали художника почти всю жизнь, постепенно занимая все более значительное место в его творчестве. Именно в них наиболее наглядна динамика роста, перемены в мирочувствии, движение со ступеньки на ступеньку – вверх, навстречу... Один только мотив рыбы – символ Христа имеет собственную историю, пройдя путь от механически начерченного схематичного знака до сложно-насыщенного образа.
Сформулируем главное: развитие изобразительного языка шло по следующему сценарию – от конфликтного противостояния объекта и окружения к созданию единой живописной среды. От конфронтации – к подвижной, сложной, вибрирующей материи мира. В которой объект ПОЧТИ РАСТВОРЯЕТСЯ – НО НЕ УНИЧТОЖАЕТСЯ – А ПРЕ-ОБРАЖАЕТСЯ. ПРОНИКШИЙ В ЖИВОПИСЬ АНАНЯНА ВОЗДУХ ОБЛАДАЛ СВОЙСТВОМ СВЕТОНОСНОСТИ, А МАТЕРИЯ СВЕТА, В СВОЮ ОЧЕРЕДЬ, ОБЛАДАЛА СВОЙСТВОМ ТВОРИТЬ ФОРМУ. Сказанное следует понимать буквально: ОСНОВНОЙ СМЫСЛ ПОСЛЕДНИХ – И ЛУЧШИХ - ПРОИЗВЕДЕНИЙ – ЭТО ФОРМО-ТВОРЧЕСТВО СВЕТА. Опыт сколь духовный, столь и живописный был обретен, безусловно, благодаря религии и в религиозных сюжетах наиболее полно воплотился. Так в «Благовещении» фигуры подобны сиящим потокам. Из света и светом лепятся. Даже в более раннем, 2000 г., «Снятие с креста» с его традиционно драматичной светотенью совсем нетрадиционно преобладает состояние просветленности.
Последняя работа – «Портрет м. Елены». Широкой кистью, легко и свободно намеченные контур и черты лица. Темное нужно постольку, поскольку про-являет светлое. Скорее не портрет, а то, что ближе к понятию лика: Тепло. Свет. Ясность.
... .... .... .... .... ..... ..... ..... .............................. ..... ....
Последний холст создан под явным впечатлением проходившей в то время выставки Владимира Наумца. Но перед нами не заимствование, а перекличка. Обмен сигнала: «Я понял КАК и о ЧЕМ ты это делаешь. Идем в одном направлении...»
.... ..... ..... ..... ..... ..... ... ...... ....................... ..... .. ....... ....
По состоянию портрет заставляет вспоминать и предсмертную работу Люды Ястреб «Троица», может быть, даже неизвестную художнику.

P.S. Мне не довелось лично знать Вагана Ананяна. Все сказанное «вычитывается» из его работ, увиденных уже после его смерти.